Первому добровольцу приготовиться

Он действительно номер один. И это не высокопарная оценка. Так сложилось, что Станислав Смородин — позывной Псих — первым в Норильске получил удостоверение добровольца и подписал добровольческий контракт.

Поэтому и Псих

Под мобилизацию он не попал по возрасту и потому, что военной специальности нет — срочную службу–то не проходил. Признаётся, что тогда — в молодости, в призывном возрасте — даже бегал от военкомата. Армия в то время была другой, не то что сейчас.

– Но знаете, именно с возрастом приходит понимание, что теперь слово «русский» звучит как клеймо от наших врагов, а сегодня это уже 56 стран, — объясняет Станислав Смородин. — Поэтому для нас принадлежность к русскому миру должна стать гордостью. Осознание того, что восемь лет наших обстреливали на Донбассе, очень давило. А по кому били–то? По женщинам и детям. И чем? Запрещёнными боеприпасами: «кассетками», «лепестками», «Точкой–У». Уже попав на спецоперацию, я — тактический медик — насмотрелся, что творят эти снаряды с человеческим телом.

До СВО доброволец работал инженером в области радиоэлектроники, в простонародье — айтишник. Осенью 2022 года его позабавило то, как молодые мужики на велосипедах и самокатах помчались «брать Верхний Ларс», сбегая в Грузию. Смеётся: «Говорят, среди них было много айтишников». Он не побежал. Посидел, подумал, что может сделать, и подписал контракт с ЧВК «Вагнер».

– В течение месяца проходил обучение, в том числе тактической медицине. Готовили жёстко, очень жёстко, — вспоминает норильчанин. — А потом случилось 23 июня 2023 года. Марш справедливости. Сегодня на эту тему можно много рассуждать, но я скажу только одно: с моей точки зрения, это плохая идея — строить армию внутри армии. После ростовских событий был выбор: можно поехать в Белоруссию, можно в Африку. Перспектива побывать на Чёрном континенте, конечно, интересная, но я подумал: война же не там, она здесь. Поэтому я вернулся в Норильск, выдохнул и пошёл записываться в добровольцы. Сейчас в военкоматах почему–то добровольцам уделяют мало внимания. Я понимаю, что мобилизованные, контрактники и добробаты выполняют там одинаковые задачи, разницы между нами нет. Но для меня был принципиально важен именно такой статус: я пошёл на СВО по доброй воле, а не за деньги.

После подписания добровольческого контракта, конечно, пришлось со многими объясняться. Жену просто поставил перед фактом. Улыбается: «Я, что, с женщиной советоваться буду?!» Сложнее было с дочками, девочкам 15 и 8 лет. Младшая не разговаривала с ним два дня. Потом вдруг подошла и сказала: «Мама мне всё объяснила. Ты туда едешь не убивать людей, а спасать. Я тебя отпускаю». А все знакомые будто завели одну и ту же пластинку...

– Каждый задавал одни и те же вопросы и бросался одними и теми же фразами: «Зачем тебе это надо? Там без тебя справятся. Это не твоя война. Нам же здесь ничего не угрожает. Ты же можешь погибнуть. За кого ты собираешься умирать?» — делится Станислав Смородин. — Меня это стало сильно раздражать, и я просто отвечал: «За тебя готов умереть». Тогда все замолкали и просто цедили сквозь зубы: «Ты просто псих!» Тогда я подумал: ну псих так псих. Пусть это будет моим позывным.

Спасибо за Максима

№ 1 в удостоверении накладывал на норильчанина ответственность. Псих рассказывает, что всё время думал: «Мне нельзя облажаться». Когда уезжал, сказал старшей дочери: «Если удастся спасти хотя бы пару жизней, значит, был на СВО не зря». А для себя решил, что у него на руках не будет ни одного двухсотого или бойца с ампутацией. Чуть забегая вперёд, скажем, что слово своё он сдержал.

– Поскольку у меня не было рекомендаций из какой–либо части, то есть я не стремился в какое–то конкретное добровольческое подразделение, меня распределили в военкомате, — продолжает рассказ Смородин. — В учебке 155–й мотострелковой дивизии прошёл подготовку, и меня определили в добровольческий отряд БАРС–20. Боевой армейский резерв страны носит разные номера, работают на многих направлениях. Наш 20–й отряд носит имя Ильи Муромца. Кстати, в учебке я встретил одного бывшего норильчанина. Сейчас он живёт в Курске, а до этого жил в Талнахе. Недавно у Серого — это его позывной — закончился контракт, он воспользовался этой паузой и снова перевёз свою семью в Норильск. Можно сказать, эвакуировал, ведь Курск сейчас обстреливают. В общем, Серый устроил своих родных и снова подписал контракт. А тогда мы с ним вместе и пошли в БАРС, держались плечом к плечу. Когда я уезжал на СВО, местное отделение «Боевого братства» дало мне несколько шевронов с надписью «Норильск». Условие — вручать только норильчанам. Я за это время всего один отдал — Серому. Хотя слышал, что в других БАРСах тоже есть наши.

БАРС–20 очень нуждался в медике, и понятно, что Психа никем другим определить и не могли.

– Меня забросили на Запорожское направление под Новопетриковку, — вспоминает Псих. — Сегодня это уже можно озвучивать, потому что с того момента линия фронта значительно продвинулась вперёд. Там медики спасают бойцов не только из своего подразделения, так случилось и в мой первый раз. Я после дежурства уже спал в блиндаже, и тут посреди ночи меня будят, мол, поднимайся, у нас трёхсотые. Я выскакиваю наверх, а к нам восемь бойцов пришли. Ну как пришли — кто допрыгал, кто доковылял. По соседству ребята из регулярной армии стояли, там велись штурмовые действия. В их отряде было 27 человек. Потом выяснилось, что двоих взяли в плен, восемь до нас добрались, ещё двое пропали без вести, остальные успели отступить. Кстати, тех двоих пленённых потом показывали по украинским новостям, их расстреляли. У штурмовиков были осколочные ранения. Сейчас новый вид войны: работают артиллерия, миномёты, кассетные боеприпасы и, конечно же, дроны–камикадзе. У меня страха не было, руки не тряслись, все движения отточены — всё это многократно отрабатывалось. В такие моменты думаешь только об одном: «Если сейчас всё правильно не сделаю, горе будет у семей мужиков, которым я не смог помочь». Поэтому вытаскивал всех. После вывозил раненых в госпиталь. А на эвакуационные машины там ведётся охота. Сегодня даже цену свою знаю. Укрофашистам платят в переводе на рубли 400 тысяч за голову убитого тактического медика. Дороже — если нас живыми возьмут. Но живьём никто не даётся.

Псих первое время даже считал количество спасённых им жизней. Досчитал до 60, после перестал. Просто спросил себя: «Зачем я это делаю и какой в этом смысл?» Главное же — мужиков спасти. У него на груди красуются пять знаков отличия: крест от БАРС–20, медаль «За отвагу» Донецкой Народной Республики, знак отличия «Доброволец», медали ЧВК «Вагнер» «За спасение раненых бойцов» и «За участие в частной военной кампании». А сегодня он ждёт и государственную награду — медаль «За отвагу». До сих пор не знает, за что конкретно к ней приставили. Есть две догадки: за то, что своим телом прикрыл военных, когда дрон со сбросом подлетел (благо заряд упал неточно), или за спасение Максима.

– Я тогда находился на ПВД, приехал с долгой смены. Перед отдыхом решил постирать куртку и бронежилет, уже забросил что–то в таз с водой, даже кашку себе заварил, — вспоминает тот особый случай Станислав Смородин. — Тут залетают мужики и кричат: «Там триста!» Бегу к машине, открываю дверь: первый сидит, рукой машет — значит, в сознании, у второго ранение ноги, он тоже в сознании. Уже хорошо. Осматриваюсь — ищу третьего. Открываю багажник, а изнутри кровь прям волной хлынула — лежит мальчишка без чувств. Занесли к нам, а там...

Оказалось, что бойцы–танкисты ехали на военном грузовике «Урал» за снарядами. Мужики сидели внутри борта, сзади подлетел дрон–камикадзе, сдетонировала двухкилограммовая взрывчатка. Борт машины разорвало, и его осколки стали дополнительными страшными «снарядами». Тело 22–летнего парнишки рвало большими, острыми металлическими лезвиями.

Псих показал мне фото, сделанные во время спасения Максима. Сразу скажу, я дама очень крепкая. Меня не испугать фильмами ужасов и страшными историями, вида крови и кишок я тоже не боюсь. Но даже мне при просмотре этих снимков слегка поплохело.

– Взрывной волной на локте сорвало кожу, на бедре вырван кусок мяса, вся нога перерублена, в теле множество крупных осколков, весь торс изрешечён, и просто гигантская рана на ягодице, — перечисляет ранения бойца Станислав Смородин. — Две артериалки — больше полутора литра крови точно потерял. Помню, когда я склонился над Максимом, услышал голос из–за спины. Даже не знаю, кто это сказал, но фраза врезалась в память: «Не берись за него, он всё равно не жилец. Не бери двухсотого себе на душу». А я просто сквозь зубы прорычал: «Только не в мою смену». Начал работать — нужно было остановить кровотечение: перевязывал гемостатическими бинтами, перетягивал турникетами, обезболивал, вливал загустители крови. Через 26 минут и 21 перевязочный пакет передо мной лежала такая полумумия, вся в бинтах. Работал быстро — здесь каждая минута на счету. Когда вёз парня на эвакуационной машине в госпиталь, он пришёл в себя. Я его спрашиваю: «Ты зачем на СВО–то пошёл?» Он ответил, что хотел денег заработать на красивую свадьбу, ради девушки. Я усмехнулся: «Ну, денег ты точно заработал, только торжество придётся месяцев на восемь отложить». Максим сказал, что потерпит, главное — чтобы девушка дождалась. В общем, передал его врачам, а там на рентгене увидели, что его наручные часы сорвало с кисти и загнало в подмышку. Представляете, какой силы была взрывная волна? Потом нам в часть сообщили, что тех двоих раненых, что были в сознании, быстро в порядок привели. Ещё командиры добавили: «Спасибо вам за Максима. Он выжил, и обошлось без ампутаций».

В марте у Станислава Смородина закончился контракт. Псих решил немного отдохнуть, привести в порядок тело и, главное, голову. ПТСР у военных — штука тяжёлая. А потом посмотрит — возможно, вернётся обратно. Подпишет, наверное, ещё один добровольческий контракт, уже не под номером один, но это и неважно. Главное — мужиков спасти.

Источник