Год в театре военных действий. Заслуженный артист России, актер театра и кино Яков Алленов рассказал о жизни на СВО

Яков Алленов приехал в Норильск в разгар коронавирусной пандемии, провел на сцене нашего театра три сезона как актер и режиссер, отметил свое 60-летие и ушел добровольцем на СВО. После года в театре военных действий в его жизни и творчестве многое изменилось. «Смотрю на мир детскими глазами и восхищаюсь, а война словно приснилась! Но многих нет, в госпиталях лежат мои друзья, а я хожу своими ногами по тротуарам …, и разные мысли роятся в голове», – написал он в социальных сетях.

Сейчас он в своем родном Красноярске, где родился, вырос и более 30 лет работал в театре. Он рассказал, как прошел год на СВО и о чем заставил задуматься, о своей новой книге и своих однополчанах.

 
– В июне этого года, когда вы еще были на СВО, на Книжном фестивале на Енисее в Красноярске был представлен ваш автобиографический роман «Осколки». Какое место в нем займет СВО и есть ли внутренняя цензура?

– Она, безусловно, есть в рамках этических норм, принятых в обществе. Книга написана, я уже встречался с теми, кто будет ее издавать. К концу этого года выйдет сигнальная серия, в феврале 2026-го – первая тысяча экземпляров. А дальше посмотрим на отзывы. Книга, конечно, о спецоперации, о взгляде на современную жизнь, на взаимоотношения людей, о любви, о верности, о друзьях и однополчанах. Из этого всего я и состою. Об этом и написал. На фронте многое меняется, и на многое я сейчас смотрю по-другому. Этот год на СВО – время, отданное не только мужскому долгу, но и осмыслению себя, своей жизни. Я просто делюсь своими мыслями и ощущениями. Это предполагаемый диалог с читателем, ведь книга – это всегда диалог. Я назвал свой роман «Осколки» – роман в постах, это новая форма общения людей. Все что-то постят, свое и чужое. Я не против новых технологий, но к некоторым вещам отношусь с иронией. Многие не могут самостоятельно мыслить, идут за лентой постов в социальных сетях. Но чтобы разобраться, где правда, а где ложь, надо иметь и образование, и критическое мышление. К сожалению, верят всему, что написано в интернете, и не доверяют официальным СМИ.

 
– В продолжение этой темы – вопрос с вашей страницы. Цитирую: «Я задаю себе вопрос: в чем корень морального и духовного разложения, погоня за «благами цивилизации», самым коротким путем? В чем корень нелюбви к Отечеству, ко всему русскому – истории, литературе, науке, культуре, самым прогрессивным платформам, на которых растет и воспитывается весь обладающий интеллектом мир, и нахожу ответ». Какой же это ответ?

– В силу своей профессии я очень бережно отношусь к слову. К интонации, к смыслу. Можно добрым словом обидеть, а матерным – похвалить. А сейчас русский язык наполняется сленгом на основе английских слов, иногда появляется ощущение, что находишься на птичьем дворе, где щебечут на непонятном языке. Не надо бежать за Европой, у нас своих достижений достаточно. Это гнилая, по сути, цивилизация, прикрытая пуховым одеялом толерантности. Общаясь с однополчанами, я находил в них понимание и такую же реакцию.

– Еще одна цитата с вашей страницы: «Война – школа мужества, спокойствия и равновесия, и пройдя ее, каждый обретет себя». В этом я вижу некую романтизацию войны, и поэтому хочу узнать ваше мнение, почему большинство фронтовиков Великой Отечественной не рассказывали о войне даже в кругу семьи.

– Сейчас война другая. Война не человеческих тел и судеб, а технологий и идеологий. Каждый, кто идет туда, чем-то заряжен. Сравнивать это неправильно. Мой дед воевал, и я в детский сад ходил с его медалью «За отвагу». Тогда война ехала танком по людям. Сейчас все не так. Я ни в одного живого человека не выстрелил. Стрелял по беспилотникам, вытаскивал раненых, стоял на посту. За мою службу было 10–12 накатов со стороны врага. Было много потерь. Мы стояли перед Северском, прямо в лоб перед их четырехъярусной обороной, и между нами было три километра ничейной территории, и мы за них год сражались. Вторая часть моей службы – связист. Тоже опасная работа. Связь должна быть всегда, и мы ее тянули при самых разных обстоятельствах. Не хочу выглядеть героем, это была нормальная мужская работа. Вернулся живой и здоровый, хотя не раз ходил по краю. Однажды снаряд упал в 3–4 метрах от того места, где я спал. Он не взорвался. Что это было – судьба? случай? На фронте над этим думают всегда. Я часто в глазах тех, кого уже нет, видел это ощущение готовности уйти в мир иной.

Наш батальон БАРС-19 был небольшой, добровольцы 40–60 лет, самый старший – 68 лет, он профессионал, сапер, такие специалисты очень нужны, мины повсюду. Рассказать обо всем, наверное, невозможно. Но могу сказать, что в нашем батальоне ни у одного не стояла на первом месте сумма за контракт, главным было желание внести вклад в общее дело. Вопрос даже не в территории, даже не в русском языке, а в идеологии, в духовности. Сошлись два мировоззрения: православное русское и толерантное европейское. На фронте тех, кто против нас, мы называли коротко и однозначно, но цензура не позволяет сказать это слово. Мы воюем против того мира, который нам пытаются навязать.

– Как получилось, что творческая среда часто критикует СВО? Это должны быть люди с обостренными чувствами. Но они ничего не чувствуют.

– Мне это не странно. Среди творческой интеллигенции всегда было диссидентство. Я думаю, все дело в том, что они потеряли точку опоры и смыслы. Они смотрят на реальность через черное стекло и видят только плохое, и его достаточно, как и в любой другой стране. Почему они заточили свой взгляд только на недостатках нашей страны? Это либо черта характера, либо ущербность, либо отсутствие корней. У меня есть подозрение, что те артисты, которые обслуживали верхушку нашего общества, так называемую элиту, соприкоснулись с тем, от чего им хотелось отстраниться. Те, кто считал себя элитой, плевали в колодец, из которого пили. Я, когда работал в театре в Питере, услышал их термин по отношению к народу: пыль. Народ для них – пыль! Это меня поразило. Я был в ступоре от этого определения.

– Вы из-за возраста долго не могли заключить контракт. Могли остановиться, и при этом совесть чиста: хотел пойти, но не случилось. Почему все же добились своего?

– Мне надо было там быть, я иначе не мог. Для самого себя. Проверить себя. Мне многие говорили: «Ты уже старый, что из себя героя изображать?» В какой-то момент пропали смыслы, было много разочарований в нужности своего дела, в нужности меня в этом деле. Театр перестал быть местом интеллектуального общения со зрителем, трибуной, теперь это часто развлекательно-праздничный вечерок – и от этого тоже было неприятно. В советское время мне было важно, что театр – это миссия позвать за собой, за своим пониманием жизненных ценностей, идеалов. Добровольцы, вместе с которыми я воевал, – они все так воспитаны, они пошли по своему желанию и намерению защищать самое главное: страну, своих любимых, свой дом, город. Этот год был моим последним университетом, война меня переформатировала. Когда тащишь своего безногого товарища через минное поле, ты сам рискуешь, но вытащить надо. Ты обязан.

С использованием материалов радио "Комсомольская правда - Красноярск"

Источник.